Близость с Кирой всякий раз возбуждала Богданова и заставляла разжиматься пружину его активности и инициативы.

Богданов был заводным и этим во всем походил на отца. Тот свои действия продумывал загодя, отрабатывая в уме детали и тонкости, но браться за дела не спешил — прикидывал, раскачивался, внутренне боролся с собственной инерцией. Чтобы заставить его заняться чем-нибудь по хозяйству, мать несколько часов подряд накручивала его, переходя от ласкательности к взрывному кипению ярости.

— Василек, Васенька, дровишки иссякли. Что делать-то, родненький?

Что делать было ясно, но отец все намеки пропускал мимо ушей. Потому мать повторяла свое с регулярностью стука маятника.

— Василек, дровишки бы… — Тук. Тук. Тук. Васенька, я думала ты уже собрался… — И вдруг, как сорвавшийся со стопора будильник: — Тр-р-р-р! Васька, расшиби тебя колотун, кто жрать сейчас просить будет?! Оторвешь ты жопу от стула, в конце-концов?!

И тогда отец заводился как застывший на морозе движок: сперва тихо-тихо, потом резко брал обороты и пошло, пошло, понесло! Вылетал во двор, топор взлетал над головой и затукало, застучало: тяп! тяп! И гора чурбаков росла вокруг с ужасающей быстротой, но отца уже ничто остановить не могло: его прорывало. Энергия так и перла наружу со стуком топора и вдохновляющим «хаканьем» дровосека. И только наступавшая темень заставляла отца отложить топор.

Точно таким же был Богданов-младший. По натуре — танк, — сгусток мощи, стали и огневого напора, но тоже заводной.

— И все же не тяни.

— Не буду.

Уже забилась, застучала в висках напряженная сила уверенности — знакомый с детства симптом рождавшегося стремления драться.

С ранних лет Андрюха Богданов драться не любил, старался избегать любых схваток, но страха ни перед стычками ни в них он не испытывал. Однажды, ещё ни разу не испытав себя в кулачном противостоянии, по дороге из школы он попал под руку Коляну Грымзе — тупоголовому деревенскому ублюдку с некомплектом шариков в кудлатой башке. Школы Грымза так и не окончил, хотя шесть лет провел в трех классах — первом, втором и третьем. Все остальное время после школы Грымза, как говорили в деревне, занимался «садоводством» — околачивал груши. И терроризировал всех, на кого падал взгляд.