– Ведь вы не хотите, чтобы в камере вас растерзали настоящие патриоты литовского народа? – в первый же день, когда несчастного старика запихнули в СИЗО, с нескрываемым ехидством и наигранным пафосом процедил директор тюрьмы Мердзявичус, высокий, холеный офицер с надменным выражением лица и презрительной усмешкой, неизменно появлявшейся у него при разговоре с арестантами, особенно русскими.

– Это за что же меня должны разорвать ваши патриоты? – делая вид, что совершенно не понимает, почему он вдруг оказался в кутузке, поинтересовался Бузько у главного тюремщика. – Чем я так насолил вашим ревностным защитникам демократии?

– Вы – оккупант, и этого вполне достаточно! – все с тем же пафосом проговорил Мердзявичус и добавил: – Так написано в ваших бумагах.

Директор СИЗО демонстративно помахал перед носом ветерана несколькими листками сопроводительных документов.

В постановлении на арест, так же как и в обвинительном заключении, которые предъявил Макару Капитоновичу следователь по фамилии Гурскас, было написано, что «на протяжении нескольких лет, а именно с лета 1944 года по осень 1954 года, Бузько М. К., занимая различные, в том числе и руководящие должности в аппарате НКВД-МГБ города Шяуляя и его района, осуществлял геноцид коренного, а главное, мирного населения Литвы».

Правда, вменялся Макару Капитоновичу, как с сожалением констатировал следователь, всего только один эпизод – расстрел в сентябре 1945 года девятнадцати жителей деревни Лукон.

– Что вы можете рассказать по этому поводу? – подчеркнуто вежливо спросил следователь на первом допросе.

– Дак сколько времени-то прошло, – растерялся Бузько, – теперь разве ж вспомнишь!

– Придется вспомнить, господин каратель, – жестко проговорил следователь. В его голосе зазвенели металлические нотки. – По приговору Нюрнбергского трибунала подобные преступления срока давности не имеют!

– Ну, знаете ли, – возмутился ветеран, – вы меня, что же, к фашистам и их прихвостням решили приравнять?