– Мы тоже ее читали, но мне кажется, я был тогда слишком мал, чтобы что-то понимать. Всегда предпочитал «Божественную комедию», особенно «Чистилище».

– Странно, – подхватила она с интересом, истинным или продиктованным желанием оттянуть объяснение причины ее прихода, – я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь предпочитал эту книгу. А почему?

Брунетти позволил себе улыбнуться:

– Всем кажется, что полицейскому должен больше нравиться «Ад». Злые наказаны, каждый получает то, чего, по мнению Данте, он заслуживает. Но мне никогда не нравилась абсолютная уверенность в суждениях и все эти жуткие муки. Притом вечные.

Девушка сидела тихо, глядя ему в лицо и внимая его словам.

– А в чистилище еще есть возможность каких-то перемен. Для остальных, в раю ли, в аду ли, все кончено: там и пребудут. Во веки веков.

– Вы в это верите?

Брунетти понял, что речь уже не о литературе.

– Нет.

– Вообще?

– Вы об аде и рае?

Она кивнула, и он задумался над живучестью суеверий, не позволяющих ей произнести слова сомнения.

– Нет, – ответил он.

– Ни капли?

– Ни капли.

После долгой паузы она откликнулась:

– Как безнадежно.

Брунетти только пожал плечами, – с тех пор как он понял, что такова его вера, иного ответа на подобные замечания у него не находилось.

– Думаю, время покажет. – В ее голосе прозвучала надежда, а не сарказм и не назидание.

Брунетти чуть было опять не пожал плечами – он поставил крест на подобных рассуждениях еще в университете, отбросил их вместе с детскими забавами, пресытившись болтологией и возжаждав жизни. Но один лишь взгляд на нее напомнил ему, что она, по сути, едва вылупилась из яйца, только начинает свою vita nuova и вопросы такого рода, несомненно не возникавшие в прошлом, насущны и жизненны для нее. И он уступил: