Он горазд был плавать по быстрым рекам,

Да и нырнул-то он от бережка ко другому,

Да и от другаго от бережка ко етому.

И он воспомнил тут свою да родну матушку:

- Не велела мне да родна матушка

Уезжать-то далече в чисто поле,

Да и ко тым она горам ко Сорочинскиим,

Да и ко тым норам да ко змеиныим,

Не велела мне-ка ездить ко Пучай-реки,

Не велела мне купаться во Пучай-реки.

Да и не за то ли зде-ка ноньчу странствую? –

И он ащо нырнул от бережка до бережка,

Выходил Добрыня на крутой берёг,

Тут змеинищо Горынищо проклятое.

Она стала на Добрыню искры сыпати,

Она стала жгать да тела белаго.

И у того ли у молодаго Добрынюшки

Не случилося ничто быть в белых ручушках,

Да и ему нечим со змеищом попротивиться.

Поглянул-то как молоденькой Добрынюшка

По тому по крутому по бережку,

Не случилося ничто лежать на крутоём на берегу,

Ему ничего взять в белыи во ручушки,

Ему нечим со змеищом попротивиться.

Ёна сыплет его искрой неутышною,

Ёна жгет его да тело белое.

Столько увидал молоденькой Добрынюшка,

Да и на крутоём да он на береги

То лежит колпак да земли греческой;

Ён берёт-то тот колпак да во белы ручки.

Он со тою ли досадушки великою

Да ударил он змеинища Горынища.

Еще пала-то змея да на сыру землю,

На сыру-то землю пала во ковыль-траву.

Молодой-то Добрынюшка Микитинец

Очюнь смелой был да оборотистой.

Да и скочил-то он змеищу на белы груди,

Роспластать-то ей хотит да груди белыи,

Он хотит-то ей срубить да буйны головы.

Тут змеинищо Горынищо молиласи:

- Ты молоденькой Добрынюшка Микитинец!

Не убей меня да змеи лютою,

Да спусти-тко полетать да по белу свету.