– Хорошо.

– А ты что будешь, мама? Курицу?

– Пока не знаю.

Она не могла оторвать взгляда от черной воды, при мысли о еде ее даже затошнило. Она вообще никогда не думала о еде. Сейчас она смотрела, как река то поднимается, то снова опускается – вся в хлопьях серо‑желтой пены.

– Ведь у нас же сейчас больше денег? Да, мамочка? Можем есть, что захотим, правда?

Эва не ответила. Она вдруг остановилась и крепко зажмурилась. Прямо на поверхности воды болталось что‑то серо‑белое. Оно слабо качалось на воде, прибитое к берегу сильным течением. Она не могла отвести от этого глаз и совсем позабыла про девочку, которая тоже остановилась и которая видела гораздо лучше матери.

– Там… человек! – прокричала Эмма осипшим голосом. Она вцепилась в материнскую руку, глаза ее широко раскрылись от изумления. Несколько секунд они стояли, как приклеенные, и, не отрываясь, смотрели на бесформенную, очевидно полуразложившуюся фигуру, качающуюся среди камней ногами к берегу. Человек лежал на животе.

На затылке у него волос было совсем мало, они видели пятнышко‑плешь. Эва даже не заметила, как пальцы впились в кожу, расцарапав ее до крови через свитер, она смотрела на этот серо‑белый труп со светлыми спутанными волосами и не могла вспомнить, где она видела его раньше. Но кроссовки – сине‑белые, высокие, полосатые кроссовки… Внезапно она ощутила во рту вкус крови.

– Там человек, – снова сказала Эмма, уже тише.

Эве хотелось закричать. В горле что‑то клокотало, но она не могла произнести ни звука.

– Он утонул. Бедняга. Утонул, Эмма!

– А почему он такой страшный? Он же, как желе!

– Потому что, – она запнулась, – потому что прошло много времени.

Она закусила губу так сильно, что губа треснула. Опять вкус крови. Она пошатнулась.