После выписки он выглядел лучше, но ненамного. Черты лица казались смазанными, как будто на голову был надет невидимый нейлоновый чулок. Кожа выглядела не лучше, она вся состояла из сшитых между собой бесцветных кусочков бугристой ткани и напоминала поверхность набивного мяча. Нос тоже попытались поправить, доктора сделали все, что могли, но он получился слишком коротким, с торчащими вперед ноздрями, похожими на черные фары. Губы стали жесткими и тонкими и постоянно сохли. Сам того не замечая, он каждые две-три секунды облизывал их, высовывая наружу язык, словно ящерица.

Медики дали ему новое лицо, но глаза остались его собственными.

Они были черными и тусклыми, точно старая краска на глазах деревянного индейца, стоящего у входа в табачную лавку. Новые знакомые иногда думали, что он слепой, но это было не так. Глаза являлись зеркалом души, которой Друз лишился в ночь пожара.

В гараже было тихо. Никто не разговаривал, и телефон не звонил. Друз убрал ключ в карман брюк и достал из куртки алюминиевый четырехдюймовый фонарик-авторучку. В его узком луче он обошел машину и начал осторожно прокладывать себе путь среди беспорядка, царящего в помещении. Беккер предупредил его, что женщина помешана на садоводстве. Свободная половина гаража была завалена лопатами, вилами, шлангами, садовыми совками, красными глиняными горшками, целыми и битыми, мешками с удобрениями и брикетами торфа. Электрический культиватор стоял рядом с газонокосилкой и снегоочистителем. Здесь пахло бензином и землей, и эта смесь резких, сильных запахов вернула его в детство. Друз вырос на очень бедной ферме; он жил в трейлере, где стоял газовый баллон, рядом с курятником, а не в основном доме. Ему было все известно про огороды, старые машины, из которых течет масло, и вонь навоза.