Но из-за природы этого жестокого мира, в котором мы вынуждены жить и дышать, – воистину, это ад! – и из-за того, что божественная scintilla, горящая в нас, заключена в темницу грубой плоти, у которой свои жалкие позывы и потребности, мы должны глубоко познать эту природу, чтобы раз и навсегда обратиться против нее. Ибо знай, что подняться к гносису нельзя лишь наполовину: ты не можешь вытянуть шею, заглянуть на небо, а потом с сожалением и тоской глядеть вниз на грязь и навоз. Разрыв должен быть полным. Божественные сферы ничего не знают о плоти, и они требуют, чтобы каждый стремящийся к содержащейся в них славе, обещающей окончательное освобождение, тоже ничего о ней не знал. Но поскольку мы рождены в телесной западне, которую мы зовем земной жизнью, для нас незнание плоти не может означать неведение о ней, поэтому наш путь – это путь познания ее, отвержения ее и презрения. Нельзя отвергнуть и презирать то, что не знаешь. Но, познав однажды, отвергать и презирать ее надо абсолютно, всегда и во всем. Ты это понимаешь?

– Да, – сказал я, едва сумев выдавить из себя слова.

– И, что еще более важно, ты в это веришь?

– Я готов в это поверить, – ответил я.

Я не мог сдержать дрожь, меня трясло как в лихорадке.

– Хорошо. Я сама передам тебе знание, которое, будучи однажды усвоенным, должно быть отвергнуто.

Она, казалось, прочитала мои мысли.

– О других не беспокойся, они уже обрели свое знание.

– Но когда? И как? Я хочу сказать…

– Так же, как сейчас получишь его ты, мой хороший. Для каждого из них было устроено.

– Ты сама? То есть ты сама была их учителем?

Она медленно помотала головой:

– Нет. Барбара и Джакомо обучили друг друга.

– Вместе, вдвоем?

– Конечно, мой хороший. В этом доме много хорошо обустроенных комнат. Я предоставила им одну из них на время, чтобы они уединились.

Мысль об этом ее явно развеселила, и она тихо засмеялась.

– А Анджело? Пьетро?