Большая политика обычно не вчитывается в такие вот просторечные определения. И очень много теряет из-за своего снобизма. В случае с сербами политическим эмиссарам и эмиссаршам с Запада неплохо было бы знать заранее, что самое ругательное слово в устах разгневанного серба — вовсе не из сферы бытовой матерщины. Это слово: и з д а й н и к, то есть предатель. И так — в течение многих веков. Еще со времен битвы на Косовом поле. Даже от более ранней поры — той самой, когда серб впервые ощутил себя христианином, православным, когда впервые прочувствовал всю кромешность иудиного грехопадения, сопровождаемого звяком серебряной тридцатки.

Сам по себе Иуда нисколько не смешон. Он жалок, ничтожен в своем завистливом ослепении. Но всяк человек в истории, кто тиражировал и тиражирует по сей день иудин грех, достоин не просто презрения, он становится предметом осмеяния. Потому что ступает по пошлому пути, действует, как бездарный паяц, словно не догадывается, что все вокруг замечают вторичность его потуг.

Евангелист Иоанн рассказывает, что незадолго до истории с тридцатью сребрениками тот же Иуда Искариотский, увидев, как женщина из окружения Христа умастила ноги Сына человеческого целым фунтом драгоценного мира, возмутился: “Для чего бы не продать это миро за триста динариев и не раздать нищим?”

Сказал же он это не потому, поясняет евангелист, что особо пекся о нищих.

Всю демагогичность попечения Иуды о нищих тут же обнаруживает и сам Иисус. И потому требует оставить женщину в покое: “… она сберегла это на день погребения Моего. Ибо нищих всегда имеете с собою, а Меня не всегда”.