23, 27–28). Внешнее, показное совершенство, при котором сердце остается неочищенным, может оказаться даже хуже обыкновенного нечестия.

Как Иисус был гоним поборниками «внешнего благочестия» своего времени, так и суфийские праведники не только терпели от «мусульман по наружности» бесчеловечные гонения, но порой подвергались и жестоким казням (Мансур Халладж, Фазлуллах, Имадеддин Насими и другие). Так же, как и первые христиане (ср.: «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх… боящийся не совершен в любви» — I Иоан. 4, 18), суфии противопоставляли бескорыстную любовь человека к Богу — страху адских мук и стремлению к райским наградам.

У Руми читаем:

Творец все души озарил, спросив: «Не Я ль вас сотворил?» И я воскликнул: «Ты, Аллах!» — Любовью вечной я горю! Служенья ангелы мудры, пред ними в трепете миры, Моя ж любовь сильней, чем страх! — Любовью вечной я горю!

А такую строку, как «не страшен мне горящий ад, не жажду райских я наград», воспринимаемую в контексте всего учения о любви к Богу, вслед за Руми мог бы повторить каждый суфийский мыслитель. И действительно, подобные слова встречаются как у предшественников этого величайшего «шейха поэтов», так и у его последователей.

Если суфийский шейх отдавал себе полный отчет в том, что в лице каждого мюрида ему вверен для наставления бессмертный дух, наделенный безграничными потенциями развития, то его первой и ближайшей целью было — передать ученику это понимание истинного величия человека.