Чуть-чуть, то ли на десять тысяч, то ли на двадцать пять, но лиха беда начало. То есть, с учётом погрешности отечественной статистики, возможно, и не подросло, а даже сократилось, но опять же на чуть-чуть. Миллионных потерь нет. Во всяком случае, в две тысячи девятом году. В этом одни видят плоды забот нашего правительства, другие — плоды правительств чужих, создавших уже в своих странах такую весёлую жизнь, что народ устремился в Россию, тем самым преломив кривую исчезновения.

Но всё это покамест эфемерно и зыбко. Прирост в одну сотую процента человеку, знакомому с механизмом действия базарных весов, не кажется столь уж выдающимся достижением. Купил на рынке килограмм изюма, дома перевесил — семьсот сорок граммов. Вот он, звериный оскал общества обвеса и обсчёта. И начинаешь думать, что, собственно, делать. Не с изюмом, тут уж ничего не поделаешь. С населением. А вдруг его нужно много — обозначить присутствие в труднодоступных и потому необжитых, но богатых ископаемыми местах, например? Да мало ли какая нужда случится, всего не предугадаешь. Запас плеча не тянет, а запаса-то и нет. Нужно создать людской резерв. А как? За каждого ребенка пообещать удвоение родительской пенсии (мелким шрифтом: "по достижении родителем семидесятипятилетнего возраста")? Учредить нагрудный знак "Отец — герой" пяти степеней? Путем всенародного референдума внести поправки в конституцию?

Последнее — путь самый верный, знать бы только, что именно поправлять.

Детей европейские люди имеют мало в силу ряда причин, и скудость жизни в этом ряду стоит в хвосте. Не исключаю, что она, скудость, есть причина двойного значения, и трактуем её мы неверно. А верно трактовать не хотим из опасения, что ради повышения рождаемости власть возьмёт и пропишет скудость в невыносимом количестве, да ещё будет уверять, что это хорошо. Твердят же, что подорожание водки есть благо для населения, а для населения пьющего — благо тройное.