Первым реагирует сборщик налогов.

– Это отвратительно! – цедит он сквозь зубы, И, поскольку Тучный не обращает внимания, он продолжает:

– Я никогда не встречал столь омерзительного типа!

На сей раз Берю услышал. Он оборачивается к говорящему с полутора фунтами теста во рту. То, что он говорит, не прорывается сквозь этот барьер. Он похож на только что распакованного Будду, у которого на физиономии еще осталась упаковочная стружка. Сверхчеловеческим усилием он проглатывает за один раз содержимое, потом подходит к столику инспектора, но обращается не к нему, а к его супруге.

– Прошу прощения, дорогая мадам, это обо мне говорит ваш сожитель?

Чопорная дама выражает свое неодобрение гримасой, развеивающей в прах последние остатки берюрианского спокойствия.

Он хватает полную тарелку упомянутого сборщика монет и опрокидывает ее ему на голову. В мгновение ока достойный человек избавляется от своей лысины. Можно подумать, что это не Берю, а святой архангел Михаил.

– Ты понял, блондинчик? – мычит ему Толстяк, снимая с уха несчастного повисшую спагеттину. – Вот что получается, когда на мой счет позволяют себе всякие высказывания.

С олимпийским спокойствием он возвращается к нашему столу.

– Кончай свой цирк и пойди извинись, – приказываю я ему.

– Тебя не спросили, что мне делать, – недовольно ворчит Тучный. – Ничего лучшего ты мне посоветовать не можешь.

Он хватает свой нож и стучит лезвием по пустому стакану.

– Давайте продолжение, хозяин! – кричит он. – И принесите бутылку. А если у вас найдется божоле, то я бы предпочел его.

Он вытирает рот превосходным манжетом рукава и говорит моей маме:

– Не знаю, согласны ли вы со мной, дорогая мадам, но итальянское винишко годится лишь, чтобы дразнить мочевой пузырь.

Вот уж кого это забавляет, так это Морбле. Ему нравится непосредственность Толстяка.