— Давай не изображать гостеприимство, — заявил Баймеер, — этот человек здесь по делу.

— Знаю, ведь это мою картину украли.

— Если ты не против, Рут, я изложу суть дела.

Он провел меня в дом, а его жена последовала за нами на порядочном расстоянии. Внутри царила приятная прохлада, но тяжелые стены, окружавшие нас, словно давили на входящего своей массивностью. Вилла напоминала скорее общественное здание, чем жилой дом — тут впору было платить налоги или оформлять развод.

Мы медленно пересекли большую комнату и Баймеер указал мне на белую стену, где я заметил лишь два крюка, ранее державших картину. Я достал блокнот и авторучку.

— Когда она была украдена?

— Вчера.

— Собственно, вчера мы заметили, что ее нет, — вмешалась хозяйка дома, — но мы не каждый день сюда входим.

— Она была застрахована?

— Отдельного полиса на нее нет, — ответил Баймеер, — но, разумеется, все в этом доме как-то застраховано.

— Сколько она могла стоить?

— Тысячи две...

— Намного больше, — возразила Рут. — Раз в пять-шесть. Цены на Хантри очень возросли.

— Я не знал, что ты за этим следишь, — проговорил Баймеер с подозрением в голосе. — Десять или двенадцать тысяч? И ты столько заплатила за эту картину?!

— Я не обязана говорить тебе, сколько я заплатила! Я купила ее на собственные деньги!

— Но почему же ты не спросила даже моего совета? Я думал, этот твой бзик по поводу Хантри давно прошел...

— Не там ищешь! Я не видела Ричарда Хантри тридцать лет. И к покупке этой картины он не имеет никакого отношения.

— Это только слова...

Рут Баймеер бросила на мужа быстрый колючий взгляд, словно выиграла сет в игре намного труднее тенниса.

— Ты ревнуешь к мертвецу.

Он саркастически рассмеялся.

— Это глупость по двум причинам: во-первых, я не ревную, а во-вторых, я не верю, что он мертв. Они говорили, словно забыв о моем присутствии, но я подозреваю, что это было не так: мне навязали роль судьи, при котором можно продолжать давний спор, не опасаясь, что он перейдет в непосредственное столкновение. Несмотря на свой возраст, Баймеер держался и говорил как человек, способный на рукоприкладство, а меня уже начала тяготить моя роль.