Он прошелся мимо дома, постройки. Караульщик в бараньем тулупе попросил закурить. А закурив, стал жаловаться на бедность.
— Уйди ты к праху, — сказал Кирилл Михеич.
Через три дома — угол улицы.
Посетили гальки блестящие лунные лучи, — ушли за тучу. Тополя в палисадниках — разопрелые банные веники на молодухах… Белой грудью повисла опять луна. (Седая любовь — нескончаемая). Сонный извозчик — киргиз остановил лошадь и спросил безнадежно:
— Можить, нада?
— Давай, — сказал Кирилл Михеич.
— Куды?.. Но-о, ты-ы!..
Пощупал голову, — шляпу забыл. Нижней губой шевельнул усы. С непривычки сказать неловко, не идет:
— К этим… проституциям.
— Ни? — не понял киргиз. — Куды?
Кирилл Михеич уперся спиной в плетеную скрипучую стенку таратайки и проговорил ясно:
— К девкам…
— Можня!..
III
Все в этой комнате выпукло — белые надутые вечеровым ветром шторы; округленные диваны; вываливающиеся из пестрых материй груды мяс и беловато-розовая лампа «Молния», падающая с потолка.
Архитектор Шмуро в алой феске, голос повелительный, растяжистый:
— Азия!.. Вина-а!..
Азия в белом переднике, бритоголовая, глаз с поволокой. Азиатских земель — Ахмет Букмеджанов. Содержатель.
Кириллу Михеичу что? Грудь колесом, бородку — вровень стола — здесь человека ценить могут. Здесь — не разные там…
— Пива-а!.. — приказывает Шмуро. — Феску грозно на брови (разгул страстей).
Девки в азиатских телесах, глаза как цветки — розовые, синие и черные краски. Азиат тело любит крашеное, волос в мускусе.
Кирилл Михеич, пока не напился — про дело вспомнил. Пододвинул к архитектору сюртук. Повелительная глотка архитекторская — рвется:
— Пива, подрядчику Качанову!.. Азия!..