Это нечто, во всяких культурах и манерах считав-шееся неудобосказуемым, подавлявшееся цензурой.Реминисценции из Достоевского можно продолжить: "Бобок" -- если не посмертное, то разложение во всяком случае. Все обнажились и заголились. Но здесь нужно по- мнить все коннотации слова "разложение": не только мо-ральный или физиологический термин, но и прием кубис-тической живописи. Разложение в этом смысле равнозначноредукции. Постмодернизм как демократия редуцирует, а несублимирует. Человек здесь (не универсально, а эмпиричес-ки) конкретен, отнюдь не "целостен". Почесывания в де-мократии уважаются как всякая данность, как "мульти

6 Борис Парамонов

культурализм". Но мультикультурализм и есть отсутствие культуры как (универсальной) нормы.

"Универсально" в нынешнем человеке его природное, космическое начало. Здесь мы коснулись уже темы современной квазигуманитарной науки, какой-нибудь структурной антропологии. Она уничтожает человека как "я", человек оказывается случайной точкой пересечения космических стихий. Структурная антропология это сегодняшний дарвинизм, она производит человека не от обезьяны, а от индейца, у индейцев же нет "я", субъекта. Та же установка в психологии Юнга. Даже субъективист Фрейд писал о "фикции я". Но это научно-обобщенная интерпретация человека, а массовый, то есть демократический, то есть подлинный, постмодернизм берет человека в его эмпирически конкретной данности, как "это", принимая его временность, условность, случайность в качестве не подлежащей обсуждению ценности. Ценность человека определяется фактом его эмпирического существования, и демократия не считает себя вправе предъявлять ему дальнейшие -- культурные -- требования, вырабатывать в нем нормальное, нормативное "я". Фактичность и есть ценность, это данное, а не заданное, наличествующее, а не долженствующее быть. Задание демократии как культуры оказывается чисто количественным -- физическое приращение, возрастание бытия, "восстание масс".