Сколько же в нем накопилось непростительной злобы и нехорошей досады!

Он утешался подсчетом заработанного. В сутки выходило по шестьдесят долларов, на круг получалось почти семьсот.

…По траве свекольного цвета, дожившей до весны под кронами неизвестных ему деревьев, они почти вышли к опушке — уже просматривался берег речки, — когда местность накрыла артиллерия. Кащей, взгромоздив над хилой плотью «этюдник», будто он был бронированный, сказал между взрывами:

— Уважаемый, не дергайся… По кавказским обычаям считается позорным, если взялся охранять гостя и не сумел. Все хорошо. Тебя охраняют и берегут. Это дежурный огневой налет. Не в нас. В божий свет…

— Я не дергаюсь, — сказал он. — Из пушек по воробьям… Пусть бьют и пусть охраняют.

Ослик, навьюченный цинками, пробовал мертвые листья на кустистом подлеске, обнажая розоватые десны. На взрывы не реагировал, только водил ушами при свисте снарядов.

— Теперь из гаубиц и мошку охаживают, — сказал старик. — Больше палишь — больше навару. Бабах — и гильза… Бабах — и гильза… По шесть кило цветного металла. А то и целиком снарядик в сторону, там и взрывчатка… Нам бы подбирать! Да у артиллерии свои чеченцы, эх…

— На каком наречье ты утром изъяснялся?

— Блатная музыка времен казачьей депортации товарищем Сталиным… Спросил: нет ли покурить? Для пробы… А ты кто?

Кащей, вернувшийся к обычной речи, казался опереточным.

Курьер не ответил старому дурачку.

Налет вроде как прекратился. Боевики подождали минут пять и зашевелились…

Словно ничего не случилось. Так бы и лежать дальше. Он чувствовал, как ослабел из-за колик в животе.

Подошел старший, обладатель снайперского «винтореза», и выдал абракадабру:

— Дица вухулевги, дун вухулевги, дида дова… Магьярда нахъа вукьяго льяла.