По плечам фариса вились в беспорядке.

Все это вместе - неведомая даль, чужие страны, путешествия.

Елисеев, тяжело приоткрыв глаза, смотрит на свою арабскую одежду. Слабая улыбка трогает его губы. Улыбаться больно: губы потрескались.

Кругом песок, песок, слепящее солнце.

Желтые пески, желтые верблюды, желтый воздух... В полудреме наплывает что-то, что связано с песком и жарой. Но что это? Он ясно видит деревянный стол. На столе маленькие песочные часы. Это полковой доктор поставил стеклянный сосуд с желтым песком, когда у Саши случился жар. Из верхней колбочки песок сыпался в нижнюю. Доктор слушал пульс. А Саша смотрел, как песок сыпался тоненькой желтой струйкой. Доктор переворачивал часы, и песок сыпался опять. Песок сыпался, шло время, бесконечное время. Песок все сыпался, песок струился солнцем...

С часами, с добрым доктором болеть уютно. За окном двор казармы, часовой в промокшем тулупе, финские сырые леса... Песок был желтый и все струился, струился...

Сквозь полузакрытые веки Елисеев видит башни, стены, они плавно покачиваются в небе. Приближается лицо молодого араба.

- Ми-раж, - с трудом разлепляя запекшиеся губы, произносит Елисеев.

- Ни-ет, ни-ет мыраш... но, - улыбается черный юноша. - Вади Газы*.

Он подает Елисееву повод. С верблюда Елисеев соскальзывает прямо в седло коня. Сон, усталость, жажда - все забыто. Елисеев мчится по пальмовой роще навстречу неведомому.

Щебечут птицы. Кругом миндаль, гранаты и пальмы, пальмы...

Оазис.

Он глотает свежий воздух, словно нектар.

Стройная женщина, улыбаясь, подает кувшин с необыкновенно вкусной водой. Он пьет, пьет до дна. Присаживается на камень и быстро-быстро пишет. Только бы не утерять свежесть первого впечатления!

Пустыня, оазис, караван. Путешественник забылся на мгновение.