В аналогичных случаях вряд ли возможно избежать опасности невольно "выпрямить" идейную эволюцию П.А. Сорокина (а то и полностью "отвлечься" от нее), за что неизбежной платой становится элиминация целого ряда конкретных проблем, решение которых шаг за шагом приближало ученого к "итоговым решениям". И тут возникает соблазн повторения еще одной "интерпретаторской" операции, также издавна практикуемой в России по отношению к мыслителям, попавшим в фокус запоздало-покаянного интереса: там, где у самого П. Сорокина стоял требовательный знак вопроса, водрузить торжественный знак восклицания. Так совершается обряд мифологизации мыслителя, неизменно предстающего перед нашим склонным к гипертрофии "теоретическим воображением" в образе, напоминающем мифическую Афродиту, изначально явившуюся на свет во всеоружии окончательной мудрости.

Но, кроме всего прочего, при такой идеологизирующей догматизации "образа" Сорокина из поля зрения "узких сорокиноведов" исчезает еще один существенный момент. Утрачивается понимание глубокой внутренней сопряженности между судьбой Сорокина, которому довелось на собственном жизненном опыте испытать и кошмары большевистской революции с ее "ревтрибуналами", и голод, усугубляемый разрухой, и невзгоды вынужденной эмиграции, с одной стороны, и его научным творчеством, в котором – на одном из важнейших переломных периодов теоретической эволюции – особое место заняли социологические проблемы революции и голода. А вместе с утратой понимания этой связи исчезает и отчетливое представление как о том, с чем был связан пафос творчества Сорокина-социолога и социального философа, изначально одушевленного стремлением рационально познать свою родину, поняв ее (в противовес тютчевской формуле) именно "умом" (каковой он долгое время отождествлял с западной социологической наукой), так и о том, в чем заключалась трагедия сорокинского творчества, исполненного не только приобретений, но и утрат – отказов от того, чему он "поклонялся" прежде.