и прочей

«коммунистической сволочи»,

достойной быть повешенной

«сугубо на вонючей веревке».

Но именно такие и требовались:

«Партия не пансион благородных де виц, иной мерзавец потому–то и ценен, что он мерзавец».

Вроде харьковского чекиста Ивановича, в полной мере подчинившего нравственность интересам классовой борьбы:

«Бывало раньше совесть во мне заговорит, да теперь прошло — научил товарищ стакан крови человеческой выпить: выпил — сердце каменным стало».

На досуге, напившись крови, «веселые чудовища» большевизма изливали душу в поэзии:

Нет большей радости, нет лучших музык, Как хруст ломаемых жизней и костей. Вот отчего, когда томятся наши взоры И начинает страсть в груди вскипать, Черкнуть мне хочется на вашем приговоре Одно бестрепетное: «К стенке! Расстрелять!»

Вот почему история о городке под названием Чевенгур, поведанная писателем Андреем Платоновым (1899―1951),― вовсе не роман и не гипербола, а подлинная летопись установления «высшей формы государственности» в какой–нибудь Астрахани, Архангельске или Сызрани.

«Надо поскорее начинать социализм. ― Горит энтузиаз мом местный председатель ревкома. ― В первую очередь необходимо ликвидировать плоть нетрудовых элементов…

У Чепурного после краткой жизни в Чевенгуре начало болеть сердце от присутствия в городе густой мелкой буржуазии. И тут он начал мучиться всем телом ― для коммунизма почва в Чевенгуре оказалась слишком узка и засорена имуществом и имущими людьми; а надо было немедленно определить коммунизм на живую базу… Пробыв председателем ревкома месяца два, Чепурный замучился ― буржуазия живет, коммунизма нет…

А потом Чепурный захотел отмучиться и вызвал предсе дателя чрезвычайки Пиюсю. «Очистить мне город от гнетущего элемента!» ― приказал Чепурный.