– Вспомни напильник. Может быть, ты посмеешь отрицать, что напильник достал я?

– Напильник достал ты, — смущенно пробормотал Маркин.

– Так подари мне жизнь этого мальчика.

– Заткнись! — крикнул Маркин. — Или я застрелю тебя на месте.

«На месте» он произнес как «на мешти». Он вырвал из кобуры наган.

– Уходи!

Кровь бросилась в лицо Лося. В нем заговорил старый боевик-эсер.

– Стреляй, подлец! — сказал он сквозь зубы. — Стреляй в своего товарища по каторге, если у тебя хватит совести.

Маркин швырнул наган на стол и опустил глаза.

Опустить глаза значило сдаться.

– Даешь слово? — спросил Лось. — Не обманешь?

– Мое слово железо.

На подоконнике продолжали сохнуть корки пайкового хлеба. По закопченному солдатскому бачку с остатками засохшей ячной каши ползали синие мухи. На куске газетной бумаги продолжали блестеть вещественные доказательства — золотые часы и бриллиантовая брошь.

– Но имей в виду, — крикнул Маркин вслед уходящему Лосю, — если ты еще хоть раз попадешься мне на глаза, я не посмотрю, что мы когда-то вместе были на колесухе. Мы враги.

Солнце заходило. Трудно дышалось. В кабинет уже начали проникать предвечерние тени. Перед глазами Лося все еще стояла убитая горем женщина. Он видел, как голого юношу с родимым пятном под лопаткой, со сливочно-нежным телом вталкивают в гараж…

Только он один мог его спасти. И он его спас.

– Он дал слово. Его выпустят, — сказал Лось Ларисе Германовне, которая продолжала неподвижно стоять на том самом углу, где он ее оставил, на углу под акацией, увешанной ремешками стручков.

Она стала мелко и часто, по-дамски, креститься. Потом рванулась, схватила руку Лося и стала осыпать ее поцелуями.

– Лариса Германовна, ради бога, что вы делаете!..

…сновидение уже уносило ее вдоль пустынной улицы вон из города, вдоль заржавевших рельсов дачного трамвая. Она иногда присаживалась отдохнуть на станционной скамейке, вделанной в бетон, или просто на обочине, поросшей бурьяном.