- Изволю.

- В таком случае вам должно быть небезызвестно, что от древнейших времен и до наших дней так называемые бессовестные люди всегда имели успех и даже иногда удостоивались памятников от благодарного потомства, как, например, Наполеон Первый. Я на памятник не рассчитываю, нет-с, но рассчитываю на отличную квартиру, на роскошь, на богатство, на положение словом, на то, что мне нравится, не заботясь о совести, которой не имею чести знать... Ха-ха-ха! Вас, я вижу, удивляют мои положения?

- Не стесняйтесь... продолжайте, продолжайте...

- Я и не стесняюсь, предоставляя вам удивляться на доброе здоровье... Я человек без глупых предрассудков...

- Как же, вижу, совсем без предрассудков...

- И - заметьте - имею доблесть самостоятельного мнения. Са-мо-сто-ятель-ного! - продолжал он, начиная слегка заплетать языком... Все эти прежние идеалы отжили свой век... Довольно-с! А то - чем пугают людей: совесть!.. И наконец, самая эта совесть бывает различная. Одного она беспокоит именно за то, за что другой считает себя сосудом добродетели, как изображают эти сосуды в детских книжках... Наполеона Третьего, я полагаю, мучила бы совесть, даже допуская ее, если бы не удалась декабрьская резня, а Проходимцева, например, - если бы он прозевал случай нажить честно и благородно свои миллионы... У животных нет совести, и они - ничего, живут себе, не чувствуя в ней потребности. Этот фетиш поистаскался и перестает, слава богу, пугать даже и не особенно мудрящих людей. И gros publique* умней стала. А то, прежде, крикнет какой-нибудь любимый писатель: "Берегись, совесть!" - публика и ошалеет и остановится в нерешительности, словно перед городовым, готовым схватить за шиворот.

______________

* широкая публика (фр.).

- А теперь? - подал я реплику.

- А теперь хоть горло надорвите, господа проповедники и хранители священного знамени... Ваша песенка спета...