Премилый человек... Мы с ним у Кюба завтракали и до сих пор сохранили приятельские отношения. Смеялся тогда, как узнал, что я тот самый, который и так далее... "Очень, говорит, рад что вы не на Сахалине. А я, говорит, рад был случаю... Как же: три убитых и пять раненых. По крайности, можно было не об Аркадии да Ливадии писать. И без того, говорит, вроде девицы легкого поведения... Строчишь неизвестно о чем и в каком придется тоне. Что, говорит, редактор велит, то и излагай, а редактор, в свою очередь, требует, чтобы было написано и весело, и с маленькой загвоздкой, и обязательно в истинно русском духе. Вот ты и изворачивайся с таким винегретом..." Неглупый малый этот публицист... Еще на днях приходил ко мне за даровыми билетами и жаловался...

- На что?

- Да на тяжесть своего ремесла... Прежде, говорит, хоть "жида" да "чухну" изо дня в день пробирали - всегда, значит, был материал, а теперь вдруг редактор приказал изъять "жида" из повседневного употребления... Просто беда... Не придумаешь, говорит, о чем и писать, чтобы было и весело, и патриотично, и с загвоздкою!.. - передавал Щетинников и при этом хохотал.

- Вы очень заблуждаетесь, воображая, что все журналисты похожи на вашего знакомого.

- Знаю-с. Есть разновидность, которая величает себя честными журналистами, - иронически подчеркнул Щетинников.

- А вы как их величаете?

- Порядочными таки болванами, вот как я их величаю, если вам угодно знать... Людьми предрассудков, совершенно отставшими от времени...

И после минутной паузы воскликнул:

- И после этого вы думаете, что кто-нибудь боится газетной болтовни? Боится газет? Нашли кого бояться! - с презрением прибавил Щетинников и велел подать себе шартрезу.

Тем временем юбиляр, окруженный толпой, перешел в другую комнату, и мы остались одни за столом.

Нам подали кофе. Щетинников закурил сигару.

Эта редкая, даже и в наши дни, откровенность молодого человека, несмотря на возбуждаемое отвращение, заинтересовала меня. Я знал Щетинникова, когда он еще был гимназистом, встречал его - редко, впрочем, во времена его студенчества и, хотя много слышал о нем и об его "новом слове", тем не менее никак не ожидал встретить подобный расцвет открытого и словно бы гордящегося собой бесстыдства.