Выдался погожий, не по-осеннему теплый день, и легкая паутина летала в воздухе, цепляясь за ветви. Дойдя до обычного места свиданий, Татьяна не стала на этот раз искать его по кустам, звать его ей тоже не хотелось.

И как всегда внезапно он появился откуда-то, будто из-под земли, уже совсем потерявший человеческий облик, только голос у него остался прежним:

- Ты чего так долго не приходила? - спросил он, стоя перед ней, засунув руки в рукава ватника, а глаза горели голодным блеском, пока она разворачивала перед ним сверток с едой.

- О, и водка! - обрадовался он, вздрогнув плечами.

О немцах он в этот день ничего не спросил, и она сказала ему сама:

- Знаешь, наши-то гонят немцев!

- Врешь, - огрызнулся он. - Я сам слышал ночью, как артиллерия ухала.

- Ну так что ж, - продолжала она лгать, - а все равно их гонят.

Он допил водку и передал ей пустую бутылку.

- Все равно, - сказал он хрипло и закашлялся в рукав ватника. - Мне уже все равно.

Татьяна сложила посуду в узелок и встала, собираясь уходить. Он перехватил ее руку, попросил:

- Погоди, побудь еще со мною.

Она покорно присела с ним рядом. Павел поцеловал ее, провел рукой по ее животу.

- Ты любишь меня? - спросил он.

Прямо над их головами села на дерево кукушка, крикнула один раз свое "ку" и, словно испугавшись чего-то, улетела.

- Почему ты молчишь? - снова спросил он.

- Да, - тихо ответила она.

Он прижал ее к себе, умоляюще сказал:

- Только ты не сердись. ладно?..

Он не ласкал ее, а насиловал - грубо, жестоко, по-звериному бесстыдно, изо рта у него нехорошо пахло, и, отдаваясь ему, Татьяна - почти равнодушная, сдерживая крик девической боли, отвернулась в сторону, припав щекою к влажной земле. Глаза ее были широко раскрыты, словно от удивления, что все это так просто и совсем не так, как она ожидала.