- Я из академии. чтобы жениться. Срочно. Нельзя ли?

- Можно, - отвечал глава большого семейства. - Это мы спроворим. Мигом. Вы присядьте. В ногах правды нету.

Стал он тут выкликать поименно: Анька, Санька, Лизка, Парашка, Дунька. - откуда ни возьмись, так и сыпались, словно горох с печи, девицы на выданье, одна другой краше, и, глянув на жениха, все стыдливо закрывались от его взоров рукавами.

- Ну, - сказал отец Евфимий, - все тут мои, а чужих не держим. Выбирай любую, какая со спины поусядистее.

Осип Васильев тоже стыдился, говоря смущенно:

- Мне бы еще походить к вам - приглядеться.

Евфимий Флеров стал хохотать:

- Эва, чего захотел! К нам на кладбище-то ходить, так все мослы переломаешь. Укажи сразу, какую надобно. Ткни в любую перстом - и волоки ее под венец.

- Мне бы такую, дабы в Париже не стыдно было ее показывать. В отъезд беру. Хорошее место предвидится. в Париже-то!

- А-а-а, вот оно што, - помрачнел отец Флеров. - В эдаком разе надобно прежде выпить, чтобы потом тебе не раскаиваться.

Выпили и поговорили, обсудив во всех деталях каждую из шести невест. Когда Флеров побежал за второй бутылкой, Осип Васильев по зрелому размышлению остановил свой выбор на Аннушке, благо училась в пансионе Заливкиной и французский язык понимала. По тем временам дочерей священников почти не учили, считая, что и без ученья прожить можно, а вот кладбищенский поп шагал впереди своего времени, и девицы его даже танцевали, будто смолянки.

- Анюта лучше всех, - убежденно воскликнул академист, когда Флеров открыл бутылку. - О приданом даже не спрашиваю, ибо в Париже сулят мне жалованье изрядное. от посольства!

Сразу после свадьбы молодой благочинный с женою отбыли в Париж, а поспели туда как раз к революции, когда народ свергал короля Луи-Филиппа, на улицах возводились баррикады, окна пришлось затыкать подушками, из которых по утрам вытряхивали пули, застрявшие в перьях.