- Значит, когда Джонсон в отлучке, вы их тут караулите?

- Верное слово, - сказал он. - Караулю (ему, видно, это понравилось). Именно что караулю! Это вы верно угадали, приятель.

- А часто Джонсон отлучается?

- Да раза три в неделю.

- Но мисс Кэролайн, по-видимому, и сама может за себя постоять. Ей ничего не страшно.

- Страшно! Да она сроду ничего не боялась! - Он немного помолчал. - Вы ей в глаза-то хоть разок заглянули?

Я не заглядывал - в такие глаза заглянуть не просто: ресницы мешают. Но не стал вдаваться в объяснения и только кивнул.

- Она никому не уступит, ее ни живой, ни мертвый не испугает.

Неужели этот чудак воображает, что девушке трудно быть неуступчивой, когда перед нею вот такая воплощенная доброта и простодушие? Я не удержался и сказал:

- Тогда зачем же вам шагать сюда за четыре мили ее караулить?

Я тут же пожалел о своих словах, потому что он, видно, как-то неловко повернулся, уронил трубку и, наклонясь, долго, старательно подбирал с полу мельчайшие осколки. Наконец он проговорил сдержанно:

- А вы видали, у детишек байка вокруг шеи обмотана?

Да, это я заметил, только не знал, предохраняют ли лоскуты байки от простуды или дети повязали их для красоты. Я молча кивнул.

- То-то и беда. Один раз Джонсон поехал на три дня в Колтервилл, а я околачивался тут поблизости, гляжу - никого не видать, а в доме всю ночь огонь горит. На другой вечер прихожу - опять в окошке свет, а кругом никого. Что-то, думаю, неладно. Подобрался поближе и слушаю. Слышу, то вроде кто-то кашляет, а потом вроде застонет. Прямо-то я не объявился, потому как она бы осерчала, а взял да и засвистал этак, вроде от нечего делать, чтоб детишки знали, что это я. А все равно никто не вышел.