- Но, как я понял, - заторопился я, - твой отец... то есть мистер Джонсон, - прибавил я неуверенно, - сказал, что мне надо обратиться к его... (мне почему-то не хотелось повторять совет Джонсона слово в слово)... к его жене.

- Уж не знаю, чего он с вами шутки шутил, - отрезала она, - Мама второй год как померла.

- Но разве тут у вас нет ни одной взрослой женщины?

- Нету.

- Кто же заботится о тебе и обо всех детях?

- Я.

- Ты - и еще твой отец, так?

- Отец и двух дней кряду дома не бывает, да и то только ночует.

- И весь дом остается на тебя?

- Да, и счет лесу тоже.

- Счет лесу?

- Ну да, по скату спускают бревна, а я их измеряю и веду счет.

Тут я вспомнил, что по дороге сюда миновал скат - место, где по косогору скатывались в долину бревна; очевидно, Джонсон занимался тем, что валил деревья и поставлял на лесопилку.

- Но ты еще мала для такой работы, - сказал я.

- Мне уже шестнадцатый пошел, - серьезно ответила девочка.

По правде говоря, определить ее возраст было нелегко. Лицо потемнело от загара, черты не по годам резкие и суровые. Но присмотревшись, я с удивлением заметил, что глаза ее, не слишком большие, почти неразличимы в тени необыкновенных ресниц, каких я никогда прежде не видывал. На редкость черные, на редкость густые - до того, что даже спутывались, - они не просто окаймляли веки, но торчали мохнатой щетинкой, из-за которой только и виднелись блестящие черные зрачки, яркие, словно какие-то поросшие пушком горные ягоды. Странное, даже чуть жутковатое сравнение - его подсказали мне обступившие нас леса, с которыми причудливо сливался облик и взгляд этой девочки. И я шутливо продолжал:

- Не так уж это много... но скажи, может быть, твой отец называет тебя иногда старухой?

Она кивнула.