На юге пламенном нашел приют.

Он впитывал душой свет яркий солнца,

Вокруг все было странно, и он сам

Другим стал, не таким, как был когда-то.

Скитался он по странам и морям,

И множество видений, словно волны,

Вдруг на меня нахлынули, но он

Был частью их; и вот он, отдыхая

От духоты полуденной, лежал

Средь рухнувших колонн, в тени развалин,

Надолго переживших имена

Строителей; паслись вблизи верблюды,

И лошади стояли у фонтана

На привязи, а смуглый проводник

Сидел на страже в пышном одеянье,

В то время как другие мирно спали.

Сиял над ними голубой шатер

Так ясно, и безоблачно, и чисто,

Что только бог один был виден в небе. {*}

("Сон")

{* Перевод М. Зенкевича.}

Вот она, настоящая соразмерность: восточная картина, где прекрасен и передний план, и даль, и небо, где нет ни одной подробности, слишком разросшейся или слишком разработанной и затемняющей главную фигуру. Как часто именно в легких, почти неуловимых мазках и сказывается рука мастера, как часто одна-единственная искра, высеченная его фантазией, словно долгой вспышкой фейерверка озаряет воображение читателя!

Есть еще одна замечательная особенность в поэзии лорда Байрона: хотя его манера часто меняется, хотя он как будто перенимает у некоторых своих современников строфику и самый стиль, поэзия его не только всегда отмечена, сильнейшей оригинальностью, но основными чертами и особенно характерами героев каждая поэма так похожа на другую, что писатель не столь могучий показался бы нам неприятно монотонным. Все или почти все его герои наделены в какой-то степени свойствами Чайлд-Гарольда: все или почти все находятся в разладе с судьбой, все таят в душе чувства высокие и горькие, идет ли речь о страдании или наслаждении, все, невзирая на обличье стоицизма или презрения к роду людскому, умеют остро воспринимать благородные и честные поступки, равно как и несправедливость или обиду.