А воздух был и домом и вселенной.

И в нем опять вскипал порыв мгновенный:

Как птица в клетке в проволочный свод

Колотится, покуда кровью пенной

Крыла, и грудь, и клюв не обольет,

Так в нем огонь души темницу тела рвет.

XVI

И в ссылку Чайлд себя послал вторую;

В нем нет надежд, но смолк и скорбный стон,

И, осознав, что жизнь прошла впустую,

Что и до гроба он всего лишен,

В отчаянье улыбку втиснул он,

И, дикая, она (так в час крушенья,

Когда им смерть грозит со всех сторон,

Матросы ром глушат, ища забвенья)

В нем бодрость вызвала, и длил он те мгновенья... {*}

{* Здесь и в дальнейшем все цитаты из поэмы "Странствования Чайлд-Гарольда" даны в переводе Г. Шенгели.}

Комментарии, проясняющие смысл этого меланхолического рассказа, давно известны публике - их еще хорошо все помнят, ибо не скоро забываются ошибки тех, кто превосходит своих ближних талантом и достоинствами. Такого рода драмы, и без того душераздирающие, становятся особенно тягостными из-за публичного их обсуждения. И не исключено, что среди тех, кто громче всего кричал по поводу этих несчастных событий, находились люди, в чьих глазах литературное превосходство лорда Байрона еще увеличивало его вину. Вся сцена может быть описана в немногих словах: мудрый осуждал, добрый сожалел... а большинство, снедаемое праздным или злорадным любопытством, сновало туда и сюда, собирая слухи, искажая и преувеличивая их по мере повторения; тем временем бесстыдство, всегда жаждущее известности, "вцепившись", как Фальстаф в Бардольфа, в эту добычу, угрожало, неистовствовало и твердило о том, что надо "взять под защиту" и "встать на чью-либо сторону".

Семейные несчастья, которые на время оторвали лорда Байрона от родной страны, не охладили его поэтического огня и не лишили Англию плодов его вдохновения. В третьей песне "Чайлд-Гарольда" проявляется во всей силе и во всем своеобразии та буйная, могучая и оригинальная струя поэзии, которая в предыдущих песнях сразу привлекла к автору общественное внимание.