Похожа ль ты, единственно родная?

В день той разлуки мне могла сиять

В твоих глазах надежда голубая,

Зато теперь... Вскочил я, дрожь смиряя;

Вокруг вода бушует, в вышине

Крепчает ветер. Вновь плыву, не зная

Куда. Вновь тает брег родной в волне,

Но в том ни радости уже, ни скорби мне...

II

Вновь я плыву! Да, вновь! И волны снова,

Как бы скакун, что к ездоку привык,

Меня стремят. Привет им - в буйстве рева!

Пусть мчат меня - скорее, напрямик,

Куда-нибудь! Пусть мачты, как тростник,

Сгибаются и парус хлещет рваный

Я должен плыть. Я над волной поник,

Сноси ж удары волн и ярость урагана!

Затем возобновляется тема Чайлд-Гарольда, а дальше следуют уже цитированные нами стансы, которые, надо признать, сближают высокородного автора с детищем его фантазии еще теснее, нежели это было в предыдущих песнях. Нас отнюдь не надо понимать так, будто все чувства и похождения Чайлд-Гарольда следует приписывать лорду Байрону. Нет, мы только хотим сказать, что в вымышленном Пилигриме есть многое от самого автора.

О сюжете лишь заметим кратко, что местности, о которых в нем повествуется, равно относятся и к области реального и к области прекрасного.

Один наш остроумный друг хорошо подметил, что равнина, скала, холм, связанные с тем или иным событием, часто производят на ум более сильное впечатление, чем даже памятники искусства, которые специально созданы, чтобы сохранить о нем воспоминание.

Такие места имеют и преимущество долговечности, они порождают ассоциации с эпохами отдаленными, о которых молчит даже искусство. Картины выцветают, статуи рассыпаются в прах, храмы рушатся, города гибнут, но бессмертна земля Марафона, и тот, кто ступает по ней, приобщается к истории Афин теснее, чем мог бы приобщить его художник, поэт или ваятель.