Пилигрим рассуждает о Гиббоне и Вольтере, о которых напоминают их резиденции на Женевском озере, и в заключение возвращается к тому меланхолическому строю чувств, с какого начиналась поэма. И хотя Чайлд-Гарольд формально не исчезает, он как бы скрывается в тень, и уже сам поэт от своего имени трогательно обращается к маленькой дочке:

CXV

О дочь моя! Я именем твоим

Открыл главу; им и закончить надо.

Вовек тебе останусь я родным,

Хоть на тебя нельзя мне бросить взгляда.

Лишь ты - в тенях далеких лет - отрада.

В твои виденья будущие мой

Войдет напев, забытый мной измлада,

И тронет сердце музыкой живой,

Когда мое замрет в могиле ледяной.

В таком же тоне идет еще несколько строф, и завершаются они отцовским благословением:

Спи в колыбели сладко, без волненья:

Я через море, с горной высоты

Тебе, любимой, шлю благословенье,

Каким могла б ты стать для моего томленья!

Закончив анализ этой прекрасной поэмы, мы стоим перед трудной и деликатной задачей - сделать некоторые замечания относительно тона, в котором она написана, и чувств, которыми полна. Но, прежде чем выполнить эту часть нашего долга, надо дать отчет о других произведениях, которыми одарил нас плодовитый гений лорда Байрона.

Сборник, название которому дал "Шильонский узник", хотя и менее интересен, чем продолжение "Чайлд-Гарольда", отмечен все же оригинальной силой гения лорда Байрона. Он состоит из ряда самостоятельных вещей, из которых некоторые являются отрывками и скорее поэтическими набросками, нежели законченными, совершенными поэмами.