Все окружающие отдалились

Иль сделались врагами, и он сам

Стал воплощенным разочарованьем,

Враждой и ненавистью окружен.

Теперь все стало для него мученьем,

И он, как некогда понтийский царь,

Питался ядами, и, не вредя,

Они ему служили вместо пищи.

И жил он тем, что убивало многих,

Со снежными горами он дружил,

Со звездами и со всемирным духом

Беседы вел! Старался он постичь,

Учась, вникая, магию их тайны,

Была ему открыта книга ночи,

И голоса из бездны открывали

Завет чудесных тайн. Да будет так. {*}

{* Перевод М. Зенкевича.}

Предлагаем читателю сопоставить эти строки с теми суровыми и торжественными строфами, в которых Чайлд-Гарольд прощается - видимо, надолго - с обществом людей и, за исключением круга лиц, столь ограниченного, что его можно не принимать в расчет, клеймит перед расставанием все человечество за лицемерие и вероломство:

CXIII

Я мира не любил, как он меня;

Не млел я под его дыханьем смрадным;

Божкам не льстил, колена преклоня,

Щек не сквернил улыбкой и надсадным

Хвалам не вторил эхом заурядным.

Среди, но вне толпы я был чужой

Под саваном раздумий безотрадным,

Ей чуждых. Но и слейся я с толпой

Мой ум остался б чист, сам властвуя собой.

CXIV

И мир и я друг друга не любили.

Простимся ж мирно, - я не обуян

Враждой. Я верю: где-то есть и были

Слова - дела; надежды - не обман;

Мораль кротка и не всегда капкан

Для слабых; я готов предать огласке,

Что впрямь иной скорбит при виде ран,