- Возможно. Только почему ты, Феденька, такой напуганный? Вроде мужик ты не слабый, один кольт из-за пазухи торчит, а второй под мышкой светится. Тебя рабочие любят?

- Вроде да! Но ведь старатель что проститутка, кто пожирнее протянет, тому он и оближет.

- А на каком уровне морального падения задержались твои рабочие?

- Что тут говорить - сброд. Из двухсот человек едва ли наберешь полсотни нормальных ребят. Бывшие зеки, бомжи, просто дураки, всяких хватает. Но я их не держу на коротком поводке, не как раньше. Можешь шляться по поселку, баловаться с бабами, но ровно в восемь ты должен быть на рабочем месте! Если этого не произошло, то выдаются "сапоги", то есть увольнение без претензий на окончательный расчет.

- Круто.

- Так было заведено еще бог знает когда. А теперь мы просто пугаем этим, если даже увольняем, то деньги выплачиваем сполна.

- У них есть свой комитет? Я не имею в виду профсоюз.

- Есть, но их "шестерка" у меня на ушах.

Федор опьянел минут через десять. Я с трудом уволок его на диван, а сам, приняв еще малую толику, безмятежно откинулся на хрустящие простыни, мало думая о старательских делах своего однокашника.

В девять утра он поднял меня, слегка остекленевший и благоухающий, как пустая пивная бутылка.

- Костя, я уезжаю.

- Замечательно, благодарю за интересный вечер. Значит, все отменяется? Шикарно! Вечерком полечу в Питер...

- Ты не понял, я уезжаю сейчас, а ты подъедешь ко мне через сутки-двое.

- То есть?

- Я тебе говорил, что не хочу рисоваться вместе с тобой?

- Говорил. Но я-то что должен делать?

- Пожить в этом номере еще сутки, отрастить пьяную небритость, отпустить приличные мешки под глазами и ехать в Эйск.

- Оригинально, я там уже бывал. Зачем?

- Там прикинешься бичом - тебе это не сложно, потом спросишь у алкашей, как добраться до артели "Тайга", и попутным транспортом доберешься в Тунчак. Найдешь меня, и я тебя устрою каким-нибудь бульдозеристом, а дальше передаю инициативу в твои руки. Понял? Только паспорт, пушку и удостоверение оставь в Эйске у сестры.