В последние годы своей жизни грузинский психолог Д. Узнадзе, заинтересовавшись учением В. Гумбольдта, в своей статье „Внутренняя форма языка" (1948 г.) попытался применить понятие „внутренней формы" для обоснования им же созданной психологической теории установки.

В своей работе „Аспекты теории синтаксиса" американский лингвист Н. Хомский говорит о возможной связи внутренней формы языка с „глубинной структурой", предполагая, что введенные им понятия „глубинная структура" и „поверхностная структура" соответствуют „внутренней форме" и „внешней форме" языка Гумбольдта

Недавно проблемы внутренней формы языка вновь коснулся В. А. Звегинцев, интерпретируя ее в рамках общей теории формы языка В. фон Гумбольдта

Идея внутренней формы языка — скорее задача для новой ориентации целостного рассмотрения языка, нежели объект или следствие ортодоксального аналитического мышления; этой лингвистической идее соответствует такое духовное состояние, которое неописуемо в терминах сциентистски ориентированного мировоззрения. Ее коррелятом выступает не формально-логическая схема мышления, не сухой и холодный рассудок, а совокупность всех функций нашего духа в их живом взаимодействии.

V.

Известен тезис Гумбольдта «Язык есть не продукт деятельности (Ergon), а деятельность (Energeia). Его истинное определение поэтому может быть только генетическим». (VII, 46; с. 70).

С первого взгляда может показаться парадоксальным тот факт, что термин „энергейя" впервые встречается именно в главе „Форма языков" (§ 8 „Введения"). Как будто не должно быть ничего общего между „энергейей" и „формой", обычно понимаемой статически.

Рассмотрение же представленных именно в этой главе отдельных высказываний Гумбольдта приводит нас к убеждению, что его концепция формы языка с необходимостью связана с идеей „энер- гейи".