– Кот, все простыни, наволочки добросовестно выстираны, тщательно выглажены, аккуратно сложены. Посмотри в шифоньере. А вообще, не рычи, самое главное я сделал точно и в срок – написанную тобой и тебя же компрометирующую записку я уничтожил.

– Ну, тогда наливай!

– Это мы могем. – Юрка воспрянул духом и приволок из комнаты два хрустальных стопарика. – Будем?

– Будем!

– Кот, а у меня к тебе дело, – зачавкав сарделькой, сообщил сосед.

– Шел бы ты… – поперхнулся я водкой. – От твоих дел разит моргом, как сивухой от этой «Столичной».

– Да нет, на этот раз дело пустяковое.

– Все! Допивай и топай домой.

– Как знаешь.

Проснулся я под вечер, с похмелья, но в хорошем настроении.

– А что, Константин Иваныч, – спросил я себя сам, – не сходить ли нам к нашей знакомой, тридцатилетней вдовушке Аннушке? Отчего же не сходить? Можно и сходить. Путь не дальний. Вдова веселая, детьми не обременена. Напитки первоклассные. Тело приятственное. Сходи, раб Божий Константин.

В девять вечера, постриженный и отмытый, в наилучшем фраке, я нажимал кнопку звонка, которой не касался больше года.

«Дурак, – подумал я запоздало, – а вдруг она успела выскочить замуж? Ладно, скажу, ошибся квартирой», – в последний момент, когда дверь уже открывалась, решил я.

Мои опасения оказались напрасными, потому что за двойной дверью гремела музыка, булькал хохот вперемежку с пьяными выкриками.

– Ба! Кто к нам пришел! – Полупьяная Анна орденом повисла на шее. – Котик мой милый, совсем меня забыл, – размазывая по моей морде тушь и губную помаду, причитала она. – Заходи, мой ненаглядный, всегда тебе рада. Сейчас всех выгоню.

– А ты, кажется, курвишься?

– А что делать, Котик, тоска зеленая: «Посмотрите, я больная, жить осталось мне так мало…»

– На таких больных еще жеребцов огуливать можно. Пропадешь ведь.

– Гляди, какой моралист. Вот взял бы да и женился, а то все вы сначала оттрахаете, а потом мораль читаете. Скоты.