Что же делать? Посоветовавшись со штурманом, решил лететь в сторону Москвы и попытаться произвести посадку на один из аэродромов истребителей ПВО, но бесполезно. В густой дымке мы не нашли ни одного аэродрома с действующим ночным стартом.

Попытка найти аэродром в районе Тулы тоже не удалась. Весь район был закрыт туманом.

До рассвета еще два с половиной часа, а горючего в баках около половины. Беру курс на восток в надежде случайно обнаружить какой-нибудь аэродром с ночным стартом или дотянуть до рассвета и произвести посадку в поле.

Регулирую двигатели на самый экономичный режим с обеднением горючего, так, что из патрубков вытягиваются длинные языки голубого пламени, и во все глаза ищу аэродром. На земле ни одного огонька. Хочется спать. Федя Желонкин то засыпает, то начинает разговаривать со мной для того, чтобы я не заснул. Напряженно вглядываюсь в небо на востоке, надеясь заметить изменения его цвета, предвещающие начало рассвета. Горючего оставалось все меньше и меньше. Потеряв детальную ориентировку и всякую надежду найти аэродром для посадки, я уже готовился подать команду штурману и радисту покинуть самолет с парашютами, но впереди, как мираж, показались огни города без светомаскировки и вселили надежду на посадку. Штурман докладывает, что это Моршанск. Делаю круг над городом. В предрассветной мгле нахожу аэродром и произвожу посадку.

Начальник авиационного гарнизона не верит, что мы на самолете СБ пробыли в воздухе пять часов. Нас не арестовали, но держали под наблюдением до тех пор, пока через диспетчера ВВС не навели справки и не получили подтверждение о том, что мы действительно возвращались с боевого задания.

Через два дня по разрешению диспетчера ВВС мы перелетели в Тулу, а затем в Наумовку. Аэродром Наумовки предоставили нашему полку для маскировки самолетов и для отдыха летного состава, изнуренного ежедневными бомбежками на аэродроме Шайковка.