Но он не шевелился, почти спал. Хамид заговорил с ним на арабском, очевидно, спросил, кто мог бы продать нам фрукты с дерева. Старик медленно шевельнул глазами. Примерно минуту вопрос пробирался по его мозгам, потом абориген вынул трубку изо рта, повернул голову примерно на три градуса, плюнул в пыль и что-то сам себе пробормотал. Потом его глаза снова уставились в пустоту, а трубка вернулась в рот.

Хамид улыбнулся, пожал плечами, сказал:

– Подождите минуточку, – и скрылся.

Я шла по улице, дети за мной. С краю дороги шестифутовая стена, казалось, поддерживала все плато, на котором стояла деревня. Ниже – террасы полей, где я видела всадника на гнедом коне. Подсолнечники были слишком высокими и густыми, чтобы там росло что-то еще, но у стены пристроились ирисы и голубые цветы, похожие на маленькие лилии, а иногда каплями крови виднелись анемоны.

Я слезла вниз. Дети полезли тоже, я им помогала, даже взяла на руки последнего – полуобнаженный трехлетний атом, наверняка чесоточный. Я вытерла руки о штаны и стала собирать цветы. Дети помогали. Большеглазый мальчик, одетый только в грязную жилетку, собрал мне пучок розовых, а маленький шелудивец привес одуванчик. Мы разговаривали – на английском, арабском и диалекте из каменного века – и прекрасно друг друга понимали. Главным было то, что я должна за компанию и цветы дать что-нибудь существенное.

– Шиллинг, – сказал надо мной Хамид.

Я подняла голову. Он стоял с краю дороги.

– Вы уверены? Это же очень мало. Их шестеро.

– Совершенно достаточно.

Похоже, он был прав. Дети схватили монетки и перескочили за забор быстрее, чем спустились вниз и без всякой помощи, кроме, конечно, самого маленького. Его вытащил Хамид, отряхнул от пыли и отправил в путь шлепком по голой заднице. Потом Хамид повернулся ко мне.

– А вы сможете? Некоторые камни не слишком хорошо держатся.

– И не буду пробовать. Просто пойду вниз и встречу вас на дороге. Достали апельсины?