Несмотря на теплую погоду, он льнул к пылавшему камину, а в маленькой комнате было жарко, как в духовке. Весь скрюченный, сгорбленный человек этот сидел на стуле в невообразимой позе, не оставляющей сомнения, что перед нами калека. Но его лицо, обращенное к нам, хотя и было изможденным и загорелым до черноты, носило следы красоты замечательной. Он подозрительно посмотрел на нас желтоватыми, говорящими о больной печени, глазами и, молча, не вставая, показал рукой на два стула.

- Я полагаю, что имею дело с Генри Вудом, недавно прибывшим из Индии? вежливо осведомился Холмс. - Я пришел по небольшому делу, связанному со смертью полковника Барклея.

- А какое я имею к этому отношение?

- Вот это я и должен установить. Я полагаю, вы знаете, что если истина не откроется, то миссис Барклей, ваш старый друг, предстанет перед судом по обвинению в убийстве?

Человек вздрогнул.

- Я не знаю, кто вы, - закричал он, - и как вам удалось узнать то, что вы знаете, но клянетесь ли вы, что сказали правду?

- Конечно. Ее хотят арестовать, как только к ней вернется разум.

- Господи! А вы сами из полиции?

- Нет.

- Тогда какое же вам дело до всего этого?

- Стараться, чтобы свершилось правосудие, - долг каждого человека.

- Я даю вам слово, что она невиновна.

- В таком случае виновны вы.

- Нет, и я невиновен.

- Тогда кто же убил полковника Барклея?

- Он пал жертвой самого провидения. Но знайте же: если бы я вышиб ему мозги, что, в сущности, я мечтал сделать, то он только получил бы по заслугам. Если бы его не поразил удар от сознания собственной вины, весьма возможно, я бы сам обагрил руки его кровью. Хотите, чтобы я рассказал вам, как все было? А почему бы и не рассказать? Мне стыдиться нечего.

Дело было так, сэр. Вы видите, спина у меня сейчас горбатая, как у верблюда, а ребра все срослись вкривь и вкось, но было время, когда капрал Генри Вуд считался одним из первых красавцев в сто семнадцатом пехотном полку.