Ни о чем не спросив (видимо, бесконечно доверяя сыну — раз, и заранее зная, кто такая Лебедь, еще одна Мелизанда, — два) княгиня их благословляет:
За что же наградит Бог детей? За то, что они поступают правильно. А как правильно? Они вступают в истинный христианский брак, без всяких условий, без тайн, без табу, без одежды, которую нужно украсть и прятать, без субботних превращений… Этот брак коренным образом отличается и от запретной любви трубадура (дама находится запредельно далеко или же она замужем), от очевидно безблагодатного брака Мелюзины.
На Западе в это время брак еще не был общим церковным таинством. Только сверхблагочестивые монстры, вроде Симона де Монфора, звали епископа — благословить брак своих детей. На Востоке брак был уже таинством, прообразом союза человека и Бога, Бога и Церкви. Соответственно, никаких человеческих «трагедий» — в худшем смысле этого слова — здесь быть не может. А может здесь быть только гармония и согласие, муж и жена — едино.
И что делают эти примерные христианские супруги, получив благословение матушки?
И все! Больше ничего ведь и не надобно.
У Гвидона все очень просто, в полном согласии с собой, с Богом, с церковью. Он — внутри пасхального яичка. И царевна, и царица — там же. И душа у них болит о тех, кто — вне.
А кто вне? Царь Салтан. В описании его царства нет ни церквей, ни колокольного звона, он сидит «с грустной думой на челе». Печаль — от греха. Царевич об этом знает и прилагает все усилия к тому, чтобы и отца ввести в свою пасхальную радость.
Что делает царевича таким мудрым? Предполагаю, что это не его личная, персональная мудрость, но мудрость, присущая вере, как бы общая мудрость всей Церкви, которой Гвидон позволяет действовать в себе.