- Молодец, - прервал его Герасимов. - Знаю. Только вы меня и отучили на слово верить, Евстратий Павлович. Делу верю. Вы по указанию Трепова и министра Дурново кому отчеты ежедневные по секретной агентуре передаете?

- Ну как же, Рачковскому, вашему советнику, и передаю, Александр Васильевич.

- Так вот, отныне вы не ему только передавайте, а все, абсолютно все - мне. И никому больше. Ясно?

- Ну, как же не понять, Александр Васильевич?! Все будет исполнено как надобно, уж не сомневайтесь.

- Причем запомните: меня террор волнует. Сейчас. В данный, конкретный момент. Именно террор.

- Значит, социал-демократов не освещать?

- Господь с вами, - усмехнулся Герасимов и не отказал себе в унижающем собеседника, - милейший... И социал-демократов освещать, и наблюдение за Думой вести, и перлюстрировать письма наших аристократов, и собирать полнейшую информацию о Милюкове, Гучкове, Дубровине. И все мне на стол. Но главное - террор. А сейчас пораскиньте, милейший, кого бы вы мне назвали как самого опасного человека в терроре?

- Савинков, кто ж еще, - ответил Медников, глядя на Герасимова влюбленным взглядом.

- Подходов у вас к нему нет?

- У меня? - переспросил тот.

- Не у министра же.

- Ах, если бы, - ответил после некоторой паузы Медников. - Не подкрадешься к такому бесу, осторожен и смел.

В тот же день три филера, привезенные Герасимовым из Харькова, доложили, что Медников из охраны отправился поздней ночью к Рачковскому, соблюдая при этом все меры предосторожности: трижды проверился, сворачивал в проходные дворы, видно, сильно нервничал.

II

Кухарка Рачковского, завербованная Герасимовым, всего разговора друзей не слыхала, но ей запомнилась фраза Рачковского: <Запомни, за Филипповского ты мне головой ответишь. Он мой. Он мне нужен. А потому тебе. И если он попадет к Герасимову, отвечать тебе придется головой, я двойной игры не прощаю>.

Именно