После застолья гости разбрелись.

Ушаков, не имевший в обществе близких друзей, не умевший быстро заводить знакомства, в одиночестве отошел к окну, выходившему на широкий Днепр. Там, на Днепре, сновали многочисленные лодки, на специально устроенных плотах горели иллюминационные огни, зажженные по случаю праздника.

Ушаков не заметил, как к нему подошел граф.

— Скучаете по морю?

— Я люблю море, — просто сказал Ушаков.

— О да, море не то, что Днепр. — Войнович неожиданно перешел на французский язык и начал что-то объяснять, делая руками округлые жесты и водя по сторонам черными глазами. Ушаков переминался с ноги на ногу, ожидая, когда тот кончит.

— Простите, я говорю только по-русски, — сказал он, когда граф наконец умолк.

— Как?! — изумился граф. — Вы же дворянин!

— Я говорю только по-русски, — с холодной выдержкой повторил Ушаков.

— Не удивляйтесь, граф, — раздался рядом насмешливый баритон, — в русском дворянстве далеко не всем дано владеть иностранными языками.

Это был капитан первого ранга Мордвинов. Приблизившись вплотную, он с барской покровительственностью похлопал Ушакова по плечу и все тем же развязным тоном продолжал:

— Батюшка нашего друга был не настолько богат, чтобы нанимать французских гувернеров. Восемнадцать ревизских душ. Не так ли?

Ушаков побледнел от гнева и отвечал в том смысле, что, хотя он и беден, еще никому не давал повода говорить пренебрежительно о его родителях.

— Помилуйте, батюшка мой, уж не обиделись ли? — удивленно развел руками Мордвинов. — Сказать правду, я тоже не княжеского рода. Мой предок выходец из мордвы. А кто такие мордва, вы, конечно, знаете. Насколько мне известно, ваше поместье в том же крае, что и мое. Мы с вами земляки.

Его слова можно было принять за желание кончить все дружелюбно, если бы не выражение лица. Скуластое, с выпяченным вперед подбородком, оно было надменно.