Вспоминая короткую, как радиоволна, совместную жизнь, я домчался до улицы Ополчившегося Народа и, купив в киоске блок сигарет «Давидофф», вошел в библиотеку.

— Извините, у вас бутылки принимают? — спросил у Наташи, перешагнув через порог читального зала.

Из книгохранилища тянуло Петербургом Достоевского: за столами с настольными лампами сидели старые, как Лев Толстой, старички, и такие же, как Софья Андреевна, старушки.

— У вас с юмором плохо, молодой человек, — приложила к губам палец экс-жена.

— С юмором у нас хорошо, — ответил я, предъявив в качестве читательского билета блок ее любимых сигарет. — У нас без юмора плохо.

— Спасибо. Пойдем покурим? — Она знала, что я курю редко и мало, а если и курю, то только «Кэмел» — исключительно из любви к верблюдам. В данном случае «пойдем покурим» означало «поболтаем». Того, что я могу прийти в читалку по делу, она не представляла.

— У меня тренировка через полчаса, — отказался я, — мне нужна твоя профессиональная помощь.

Удивиться она не успела: в читальный зал, постукивая клюкой, вошла старая, как две Софьи Андреевны, какими бы они были, если бы жили до сих пор, женщина и, бесцеремонно оттеснив меня от стола библиотекарши, шамкая, спросила:

— Милая, ето, как ее… запамятовала… у меня туточки записано… вот, погляди, — и протянула бумажку.

Наташа развернула бумажку из тетрадки в клеточку, пробежала глазами по фиолетовочернильному тексту:

— Александра Маринина?.. Есть… где у меня Маринина? — оглядела разгруженный стеллаж. — Ага, между Агатой Кристи и Жорж Санд! Сейчас я принесу, бабушка, посидите пока.

Она исчезла где-то в анналах литературы, за дверью с красочным плакатом «Скоро в продаже русский Томас Кленси — Данил Корецкий!»; я услышал оттуда ее звонкую команду: «Брысь отсюда!» — и из-за шкафа в подсобку метнулась черная, как обкомовская «Волга», кошка.