Вскоре он вырос и сделался кошечкой с египетскими глазами, огромными, как бронзовые пуговицы. Еще через некоторое время кошечка захотела принести мне котят.

И вдруг она исчезла! Я был уже достаточно большим, чтобы плакать, но не находил себе места: осаждал рабов расспросами о моей кошке и даже осмеливался спрашивать жрецов. Ночью я прислушивался, не идет ли моя мягонькая, моя ласковая, единственное мое существо...

- Когда кошка собирается принести котят, - утешали меня рабы, - она прячется подальше от глаз людей.

Наконец однажды Псой заметил:

- Уж не твоя ли кошка кричит где-то в храме? Прислушался я сегодня, вроде мяучит где-то, а где - не пойму.

Я тоже прислушивался во время богослужения, и действительно, сквозь пение гимнов и молитв мне слышалось тихое мяуканье. Что делать?

В полдень, когда в богослужении наступает перерыв, а разморенные жарой и обедом жрецы отдыхают под парусиновым навесом, я проскользнул в маленькую дверцу позади алтаря.

Как билось мое сердце, когда я вступил под сумрачные высоты огромного зала! Можно было каждое мгновение ожидать, что колонны рухнут, чтобы задавить меня, маленького святотатца.

Но нет, ничего. В храме - ни души. Каждый шаг рождает робкое эхо где-то на балконах, а с улицы доносится скрип колодезя и грустные крики осла.

Бог белой тенью высится в полутьме. Он как будто шагает - правая нога выставлена вперед. Руки у бога вытянуты по швам, как у воина в строю, а рот смеется: улыбка царит между выпуклыми щеками и острым подбородком. Страшно смотреть на эту улыбку!