Качнулся вправо, влево... Ему снилось, будто в Лещинце ему надавали по шее за то, что он потерял сумку с письмами, и сквозь сон он время от времени бормотала "Чтоб вас!" Марыся не спала, ей было холодно. Широко раскрытыми глазами смотрела она на белые поля, которые то и дело заслоняла черная спина Маргулы. Смотрела и думала: "Матуля померла", и в ее воображении всплывало бледное, худое лицо матери с глазами навыкате. Смутно она сознавала, что "матули", которую она так любила, нет уже в Лещинце и больше никогда-никогда там не будет. Ведь она своими глазами видела, как ее зарывали в землю. Марыся, быть может, заплакала бы с горя, вспоминая все это, но у нее замерзли ноги, и она заплакала от холода.

Мороза, правда, не было, но погода стояла промозглая, как всегда в оттепель. У Войтека по крайней мере хоть желудок сохранял изрядный запас тепла, почерпнутый в корчме. Деришкуровский помещик весьма резонно отмечал, что "зимой водка согревает, а поскольку она для мужика - единственная утеха, то, следовательно, лишая крупных землевладельцев исключительного права нести это утешение в народ, их лишают и возможности влиять на него". На сей раз Войтек так разутешился в корчме, что ничто на свете его не могло бы омрачить.

Не омрачило его и то обстоятельство, что, достигнув леса, лошади поплелись шагом, хотя дорога здесь была куда лучше, а потом забрали в сторону и опрокинули сани в придорожную канаву. Он, правда, проснулся, но так и не уразумел, в чем дело.

Марыся стала его тормошить:

- Войтек!

- Чего пищишь?

- Мы перевернулись.

Но Войтек буркнул: "Стаканчик?" - и снова крепко заснул.

Девочка, сжавшись в комочек, примостилась возле саней. Но лицо у нее скоро совсем застыло, и она опять затеребила спящего:

- Войтек!

Ответа не было.

- Войтек, домой хочу! - сказала Марыся и, немного погодя, добавила: Войтек, я пешком пойду!

И она пошла. Ей казалось, что до Лещинца совсем близко.