Я знала, что это нелепо, но почувствовала непонятную связь с умершей девочкой. И все оттого, что ребенок носил мое имя.

Священник сел в кресло рядом с миссис Альварадо и взял ее за руку.

– Ваша дочь – храбрая девочка, но она очень расстроена, в частности тем, что вы будете сердиться на нее. Не могли бы вы пройти к ней и сказать, что любите ее?

Миссис Альварадо встала, не сказав ни единого слова.

Она проследовала за священником и Треджьером в ту уединенную гавань, где нашла временное убежище Консуэло. Бургойн остался в посетительской, он не глядел на меня, вообще ни на кого не глядел. Он перестал тормошить шапочку, но его умное, я бы сказала, утонченное лицо выражало все, и это были неприятные мысли.

– Как она сейчас? – спросила я.

Звук моего голоса вернул доктора к действительности. Он слегка привстал.

– А вы их родственница?

– Нет, я их адвокат. А также их друг и приятельница доктора, лечащего Консуэло, – Шарлотты Хершель. Я привезла сюда девушку, потому что мы с ней ездили на фабрику. В дороге у нее начались схватки.

– Да, чувствует она себя неважно. Давление вдруг снизилось до такого уровня, что я испугался: как бы не умерла. Тогда-то мы и извлекли ребенка. Чтобы полностью сконцентрироваться на самой роженице, привести ее более или менее в норму. Сейчас она в сознании, положение стабильно, но я все же считаю, что кризис еще полностью не миновал.

Малькольм вернулся в посетительскую.

– Миссис Альварадо, – заявил он, – хочет забрать дочь в Чикаго, в госпиталь «Бет Изрейэль». Но я думаю, ее не следует сейчас перевозить. А вы как полагаете, доктор?

Бургойн поддержал его:

– Если состав крови и давление останутся на таком же уровне в течение суток, то тогда и можно о чем-то говорить... Но отнюдь не сейчас... Извините, у меня есть еще один пациент, и я должен взглянуть на него...

Он ушел, плечи опущенные, сгорбившийся. Какие бы чувства администрация этого госпиталя ни испытывала по отношению к дальнейшему пребыванию и лечению Консуэло, Бургойн явно воспринял все близко к сердцу.