- Возвышенный царевич, воск здесь ни при чем. Меня один толумбаши убеждал, что чем теснее норка, тем приятнее мышам вылезать из нее...
Хосро промолчал. "На каком коне объехать судьбу? Горийскую крепость считали заслоном Тбилиси, но сейчас она опять в опасных руках Саакадзе. А Шадиман? Разве придумал средство, как отбить Гори? Нет, бисмиллах! Он метался три дня, словно молния просверлила ему затылок. И Мамед-хан, опытный в боях и хитростях, не успел розовой водой смыть с пожелтевшего лица клеймо позора и лишь вновь захватил укрепленные Ацхвери и крепость Паравани впрочем, не вслух можно сказать, мало защищаемые азнаурами, - как к лапам "барса" прилипла Биртвисская крепость. Не хватает..." Хосро вдруг обозлился:
- Не удостоишь ли, мсахури, сказать, почему торчишь перед моими глазами, подобно занозе?
- Жду, когда еще спросит меня светлый князь.
- Еще? Или, ты думаешь, у меня уши из красной меди?
- Как дерзнул бы, светлый мирза, про уши твои думать? Только ворота замка Тикнабери, наверно, из меди, иначе почему туда Саакадзе заключил князя Хосия, как залог дружбы со старшим Барата?
- А теперь что ждешь?
- Когда мой светлый князь меня отпустит. - Мсахури замялся, бросил взгляд на Шадимана и вздохнул. - Пусть твоя жизнь, мирза, цветет, как фиалка весной!.. И твоя, светлый князь, тоже!
- Иди!.. Когда нужен будешь, позову. - Шадиман повелительно махнул рукой.
Мсахури поклонился и бесшумно вышел.
- Не сочтешь ли, князь Шадиман, своевременным поделиться со мною догадкой: что заставило надменного Кайхосро Барата скрепить союз с бездомным Саакадзе?
- Не сомневаюсь - стремительность действий Непобедимого, так, кажется, звали "бездомника" в Исфахане? - съязвил Шадиман, неожиданно для самого себя задетый пренебрежением к Саакадзе.
Поморщившись, Хосро пропустил мимо колкость и с раздражением проговорил:
- Свидетель алла, факир Барата охотно вел со мной переговоры. Не от него ли я получал длинные послания? Я был неосторожен, отвечая ему. И для тебя, Шадиман, небесполезно знать, почему князья Картли вдруг стали склоняться на сторону Саакадзе. Неужели осмелились усомниться в силе Ирана?