Дрожат христиане, ликует Ливан,

С тех пор как ведет он полки мусульман.

От волн галилейских до горных лесов

Песок самарийский пил кровь храбрецов,

Пока не привел тамплиеров в Ливан

Король Болдуин, чтоб разбить мусульман.

Литавры гремят, и труба им в ответ,

А копья скрестились и застили свет,

Но путь себе граф прорубает мечом

Он жаждет сразиться с самим королем.

Едва ли теперь короля оградит

Его крестоносный испытанный щит.

Но тут налетел на отступника паж,

Тюрбан разрубил, перерезал плюмаж.

И граф покачнулся в седле золотом,

Склонясь головой перед вражьим щитом,

И только тюрбаном коснулся креста,

"Bonne grace, Notre Dame!" {*} - прошептали уста.

{* Смилуйся, божья матерь! (франц.).}

И страшные чары окончились вдруг:

Меч вылетел у ренегата из рук,

И молнии алой сверкнули крыла

К Владыке Огня она меч унесла.

Железный кулак ударяет в висок,

И замертво падает паж на песок,

И шлем серебристый разбит пополам,

И смотрит граф Элберт, не веря глазам.

Упала волна золотистых кудрей...

Недолго стоял он, склонившись над ней:

Летят тамплиеры по склонам долин,

Окрашены копья в крови сарацин.

Бегут сарацины, и курды бегут,

Мечи крестоносцев им гибель несут,

И коршунов пища кровавая ждет

От дальних холмов до солимских ворот.

Кто в белом тюрбане лежит недвижим?

И кто этот паж, что простерт перед ним?

Не встать никогда им с холодной земли.

То мертвый граф Элберт и с ним Розали.

Ее погребли под солимской стеной,

А графа отпел лишь стервятник степной.

Душа ее в небе близ Девы парит,

А грешник в огне негасимом горит.

Поныне поют менестрели о том,

Как был полумесяц повержен крестом,

Чтоб дамы и рыцари вспомнить могли