- Напрасно ты молчишь, напрасно. Только себе хуже делаешь.

- Так, а что отвечать? - отозвался наконец Вовка.

- Отвечай, как ты докатился до такой жизни. Дерешься, бродяжничаешь, а теперь вот людям окна бить начал.

- Во! - подхватил Половкин. - Пусть про окна расскажет.

Вовка скривился и даже фыркнул немного, чтобы показать полное свое неуважение к этому типу.

Галина Степановна, увидев это, сокрушенно покачала головой:

- Значит, еще и фыркаешь? Нанес человеку материальный ущерб и еще фыркаешь?

Вовка по-прежнему продолжал смотреть в окно, но лицо его уже начало медленно покрываться белыми пятнами, будто лишаями.

"Кого она защищает? Ведь это же самый настоящий куркуль", - думал Вовка, и от этой очевидной несправедливости в нем поднималось желание и говорить, и делать все наоборот.

- Нет, вы только посмотрите на его вид, - обратилась к присутствующим Галина Степановна. - Он ведь совсем не чувствует своей вины.

- Не чувствую! - с вызовом ответил Вовка.

- То есть, ты хочешь сказать, что завтра или послезавтра ты можешь совершить то же самое? Я правильно тебя поняла?

Вовка молчал.

- Ну что ж, - внятно, будто диктуя, произнесла Галина Степановна. - Тогда мы серьезно подумаем о направлении тебя в спецшколу. Очень серьезно подумаем.

- Ты вот что, Владимир, - вмешался Степан Петрович. - Ты расскажи все-таки, за что побил окна товарищу Половкину.

- Да. За что? - повторил Половкин. Он сидел весь красный от напряжения, и усы его время от времени дергались.

На Половкина Вовка даже не взглянул, а директору ответил:

- Он сам знает.

- Не знаю! - Половкин поворачивался то к директору, то к Галине Степановне. - Не знаю! А если он имеет в виду, что я свою собаку в луже искупал...

- В луже? - вскричал Вовка. - И он это называет лужей? Да я ему и остальные окна побью!