Наконец мы прошли между двумя скалами, каменные челюсти которых едва оставляли место для корпуса корабля, и перед нами открылся Гамильтон, раскинувшийся на вершинах и склонах холмов, - скопление таких ослепительно белых, стоящих на уступах зданий, каких, пожалуй, нет больше нигде в мире.

Было воскресенье, и на пирсе собралась сотня или две бермудцев, половина из них черные, половина белые, и все в праздничной одежде.

К пароходу подплыло несколько лодок, с них поднялись на борт местные жители. Один из них - миниатюрный, поблекший старый джентльмен - подошел к нашему самому дряхлому пассажиру и с детской радостью в моргающих глазах остановился перед ним, открыл объятия и сказал, изо всех сил улыбаясь и выражая простодушный восторг:

- Ты не узнал меня, Джон? Ну, скажи откровенно, не узнал?

Старик пассажир уставился на него в растерянности, смотрел на его изношенный, потертый костюм старинного покроя, добросовестно несший воскресную службу невесть сколько лет, смотрел на диковинную высокую шляпу, еще более древнего и почтенного фасона, с жалкими и трогательными выгоревшими полями, нескладно заломленными с претензией на щегольство, и бормотал в нерешительности, выдававшей напряженные усилия припомнить, кем бы могло быть это кроткое старое существо:

- Как же... сейчас подумаю... вот напасть... есть что-то... мм... мм... двадцать семь лет не был на Бермудах и... гм... гм... странно, никак не могу... но есть что-то очень знакомое...

- Наверно, его шляпа, - пролепетал печальный юноша, наблюдавший за ними с наивным, сочувственным интересом.

Итак, мы с Преподобным прибыли, наконец, в Гамильтон, главный город Бермудских островов. Изумительно белый город. Белый, как снег. Белый, как мрамор. Белый, как мука. Впрочем, нет, все это не точно, он выглядит иначе. Но, сказали мы, не беда, как-нибудь найдем постепенно верное слово, дающее представление об этом неповторимом белом цвете.