- Извините, что я шумела давеча в трактире, - открыла она глаза. - Это верно, что с дурости, пьяная вчерась была. Вы недовольны на меня?

- Нет, совсем нет, - сурово ответил он.

У себя, в прихожей, в темноте, он сказал:

- Идите ко мне, устраивайтесь.

Постель была не убрана с утра, печь не топлена.

В чулане, за прихожей, он набрал дров. И с охапкой прошел в кабинет.

Аня сидела в потемках на диване, уже без кофточки, белели полоски ее белой сорочки на худых плечах, ей заметно было холодно.

- Я сейчас растоплю, - сказал он, присаживаясь на корточки перед печкой. Вы ложитесь, пожалуйста ...

- А башмаки можно снять? - робко спросила она.

- Конечно.

В потемках стукнули ее башмаки, она стала стягивать чулок с ноги, он почувствовал это по шелестящему звуку за собою. Что-то горячо и сладко толкнуло его от шелеста в грудь, он стал раздувать лучину. Огонь дружно осветил угол стола, ножку пианино.

Певица лежала на диване, закинувши под голову худые нежные руки. Она позевала тихо, потом поправила нечистую ленточку сорочки. Темно-рыжие волосы сбились на подушке прядями:

- Тепло как. Огонь.

Он не ответил. Она позвала:

- Ну, что же, идите, что ли...

- Спите, Аня, понимаете, спите, и больше ничего. Я вас накрою пледом, шинелью, а вы спите, поняли?

Одна ее нога, босая, выглянула из-под пледа, пальцы изящные, длинные, узкие. Он осторожно обернул ей ноги пледом: они были холодны, как лед.

- Нянька какая, - слабо усмехнулась арфянка.

- Как укрыл. Зачем. А вы куда же?

Мусоргский молча подвинул кресло к печке. Аня приподняла голову и сказала неуверенно, с удивлением: