Под властью идеологии умным остаться невозможно. Нацизм соблазнил некоторых великих мыслителей: Хайдеггера, Карла Шмитта. Но они проецировали на нацизм свои идеи, которые тому были чужды: глубокий антимодернизм, глубокий антидемократизм, национализм, обращенный в метафизику, — все это нацизм как будто усвоил, но усвоил за вычетом того, что составляло ценность этих идей в интеллектуальной жизни философов: за вычетом мысли, глубины, метафизики. Философы эти тоже поддались иллюзии родословной.
Марксизму-ленинизму так и не удалось завербовать умы крупнее второстепенных — таких, например, как Лукач, и те не замедлили утратить свой талант. Коммунистические партии могли похвалиться знаменитостями в своих рядах: Арагоном, Бретоном, Пикассо, Ланжевеном, Нерудой, но заботились о том, чтобы держать их в стороне, оставляя им возможность примыкать по случаю, по настроению, но выгоде, по обстоятельствам. Тем не менее, несмотря на поверхностный характер этой партийности, и живопись Пикассо (см. «Бойню в Корее»), и поэзия Неруды и Арагона от этого пострадали. Искусство может эстетически выживать в регистре провокации. Большие мыслители примыкают к идеологии в силу случайного стечения страстей, природа которых внеположна идеологии. Но, приближаясь к ее ядру, страсти хиреют, и зачастую остается лишь осадок нелепости.
В зоне коммунизма некоторые вожди, к примеру Сталин и Мао Цзэдун, от своего собственного имени изложили схему основ идеологии. Она умещается на нескольких страницах и содержит всю полноту доктрины: трактатов более высокого уровня, чем эти учебники, нет, хотя их и называют иногда «начальными», чтобы создать впечатление, будто есть другие, более научные; но эти последние — всего лишь многословный пересказ первых.