Сто восемь лун назад привел Пунцага в дацан отец, на глазах у стражников и дежурившего на воротах ламы простился с ним, как с покойным: кто уходил в монастырь, тот уходил для семьи живым в могилу... Теперь, наверное, и забыли его в родном доме. Может, и отца давно нет, и матери, и сестер? А он так любил младшую, Чимиту!
Хорошо тогда жилось Пунцагу! Его баловала мать, приучал к мужской работе отец, пока судьбой не распорядился бродячий лама, проводивший по деревням обязательный гурум амин золик3... Заметив любопытные глазенки мальчишки, ласково позвал его с собой на изготовление соломенного чучела, в которое надо было загнать духов болезни деда. Получая плату за совершенный обряд, лама буркнул: "Хочешь покровительства неба - отдай сына в дацан! Пусть всю жизнь молится за вас, грешных!"4 Совет ламы - всегда приказ, и вот он, единственный сын у отца, здесь... Уже сто восемь лун... А сто восемь число священное!..
Нащупав подстилку, Пунцаг вздохнул и опрокинулся на спину: что вспоминать и зачем? Он - ховрак-прислужник и умрет им, не достигнув даже святости коричневого ламы - баньди... Чужие молитвы, чужие люди кругом, чужой язык... А сколько лун живет в дацане сам Жавьян? Старый уже... Хорошо приглядишься - совсем старый! Жамц моложе его, а уже-высокий лама, гэлун5! Ширетуй дацана! Почему Жамц - гэлун и настоятель монастыря, а Жавьян только баньди и ничтожнейший из лам?
- Ты уже спишь, хубун? - вкрадчиво осведомился Жавьян. - Принеси свежей воды! Пить хочу.
У Жавьяна всегда так: только прилег - поднимайся;